|
Евгений Мякишев. Стихотворения Вступительная статья - А. Плуцер-Сарно
Послесловие к предисловию - М.М. Болдуман
Продюсер:
Михаил Сапего
Художник:
Людмила Левитина
Подготовка оригинал-макета:
Олег Владимиров
112 стр., илл.
Тираж 500 экз.
ISBN 5-7187-0732-4
"Красный Матрос" - книга девяносто первая
"Морская" Мякишева. Предварительная смута и первые ощущения. С отступлениями.
Евгений сурово вымолвил: "Давай сто рублей - получишь хорошую книгу".
Я отдал деньги безропотно. Как возразишь? Видали Мякишева живьем? В общем-то, зрелище жуткое. Неслабый облик у поэта! Куда там Голливуду с фильмами про
вампиров-маньяков. Как-то на память поневоле приходят строки: "Этот человек проживал в стране самых отвратительных громил и шарлатанов…" - с той оговоркой, что деятели из водолазовой службы к такому на стул присесть не осмелятся.
И деньги не пропали… за почтение - бонусом книга все-таки прилагалась. "Морская". Стихи. Круто.
Евгений еще добавил мрачно: "вот ты у нас в обозреватели подался, - обозревай", - и подписал экземпляр.
Обозреваю.
Книга плотная, славно изданная, как добрый лопатник купюрами, туго набита текстами. Не все, правда, тексты равновеликого достоинства, есть какие-то разменные бумажки, но некоторые явно драгоценны - будет потом их создателю, видимо, чем оплатить уголок вечности.
Тут о вечности речь. И читатель, причтен, внакладе не останется.
Снабжена книга кой-какими иллюстрациями и двумя предисловиями.
Система из двух предисловий сама по себе интересна.
Первое накатал - известный? - лингвист? - Плуцер-Сарно. Составитель Словаря русского мата - для этого гнусного словаря Евгений немало потрудился, изобретая матерные выражения, никогда дотоле не существовавшие в природе. Плуцер (по слухам - словарь этот редкость) разработки Мякишева постоянно там цитирует, - подтверждая, должно быть, свою лингвистическую изощренную состоятельность и разнообразя компетентную научность статей, живыми, якобы, примерами народного матерного ополчения. Кто кого тогда надул, Плуцер Мякишева или Мякишев Плуцера - загадка? Но в предисловии к "Морской" Плуцер явно обратно реванш берет.
- - - К слову. Евгений особо не стремился, но надул толпу своих биографов и летописцев своей творческой деятельности. Так вышло. Ему, чтоб создать в уме (и на пере) созерцателя некий свой чудовищно мифологизированный образ с уклоном в мир злодейства и чудовищности, никаких усилий прилагать не нужно. Летописцы, его только завидев, автоматически впадают в священный трепет, и несут упоительную мистическую чушь. В основном про "нож в кармане" и всяческую преданность делу тяжелого хулиганства, затяжного алкоголизма и черных лестниц с ковыляющей по ним черной рукой в плаще. Не мудрено. Вид Мякишева ужасающ. (Тексты его также, если что, именно способствуют трансформации прекрасного принца обратно туда, где он и прежде рыдал в образе монстра, заточен колдунами, пока его не освободили мечтатели,- и уже навечно безвылазно).
Среди поэтов Мякишеву мало кто соответствует. Евгений чисто органически - в своей гипертрофированной физиологичности слишком из ряда выбивается. Фотографии я не прилагаю но. Сравнить его не то что с поэтами, а даже и с крупными флибустьерами или деятелями других мужественных профессий не очень найдешься. Ван Хельсинг - вонючка. Джек Воробей - гусеница… Зато наш Евгений - это, да… вещь. Это Внешне. Внутренне он наверняка, как снег, до дьявола чист; какие-то гармонические метели в нем издревле заводят веселые прялки, - выталкивая наружу строки и куплеты песен. - Кое-что в довесок, так сказать для широты спектра, для объема, - например, сомнения, переживания, а также запасы авантюризма самой высокой и лучшей марки - внутри, в сердцевине, у Емъа тоже, конечно, имеются. Есть подозрения, что он связан с космосом. Но в целом обманываются охотники за биографиями - и рады труду самообмана. И пусть их.
- Тут кстати, уместно будет встремить пясть граней в образ поэта и горсть линий в обрез его харизмы. -
Видимо, крепко он, аллегорически, разумеется, когда-то с полки шлепнулся. Непонятно зачем полюбил поэзию, воспарил,.. и сердце запело, стал писать, продвинулся, не мог не писать, теперь кроме как укладываться в стих, мало что его, наверное, интересует.
Образован, но молчун. Умен. О своих мыслях распространяться не любит. Может блеснуть. Чаще производит впечатление человека, в котором что-то горит, и вот-вот взорвется, но почти никогда не взрывается. Там где ему не надо держать "осанку", где можно расслабиться в отсутствие наблюдателей, строго следящих за тем, чтоб он соответствовал своему литературному образу, Мякишев мил и обаятелен. Легко поддерживает самую заковыристую научную беседу и... права человека. Многим своим товарищам бескорыстно и по-царски помогал врастать в творчество и творчески вырастать. Полчища чужих рукописей исчиркал и перечеркнул зеленым маркером. Не его недоработка, хотя горе, что ученики и послушники в неисчислимом множестве оказались двоечниками, прогульщиками и лентяями...
- - -
Но вернемся к Плуцеру с его клятыми предисловиями. Речь в предисловии Плуцера-Сарно идет о, почему-то, Баркове, ныне почти забытом архаичном срамном поэте времен Очакова и покоренья Крыма, писавшем на потребу ...не знаю кому на потребу… гарнизонным офицерам? Обманутым вкладчицам?
Статью свою о Баркове Плуцер кое-где разнообразит вкраплениями примеров из Мякишева - неряшливо и со скрипом Мякишева с Барковым сопоставляя - и в целом получается какая-то чудодейственная "ахинея", что, быть может, и является тем результатом, который Мякишев Плуцеру заказал вывести.
А может, и не является. Может, Мякишев ничего и не заказывал, уповая на Господа и на плуцеровскую респектабельность - се косвенно подтверждает и тот факт, что во втором предисловии - его написал профессор Болдуман - Болдуман Плуцеру с какой-то поддельной бодростью возражает, комментирует плуцеровские заметы со странной учтивою горечью, вообще горит каким-то печальным оптимизмом, защищая светлый портрет поэта Мякишева от плуцеровских инсинуаций.
Все едино. Некая оппозиция, возникающая между двумя этими предисловиями, назначена, очевидно, погрузить возможного читателя в большое, до ступора, недоумение. А зачем так, я не знаю? Мало я о мире знаю. Может Мякишев хотел достичь такого эффекта, а может этот эффект сам получился из рассогласованности в действиях предисловщиков, недогляда небес… и удивил самого Мякишева?
Так, с предисловиями разобрались.
Теперь о стихах.
Метод Мякишева-поэта - брутальный манъеризм. Или "брутальный манъеризм". Я продолжаю настаивать на этом термине.
Поэт занят игрой в лирического героя - игра ролевая, в основном производства школы лицедейства и только изредка, участками, школы переживания.
Цель игры: ловчей настрополиться, чтоб соединять слова посредством ритма в текучие гадючьи свертки - и этими соединениями, в изготовлении коих поэт проявляет злодейское мастерство, оказать на возможного потребителя воздействие жалящее опаляющее.
- В том грандиозном смысле, в каком огромная, размером с корабль, чугунная болванка, плывя под куполом литейно-кузнечного цеха, может приземлиться и навсегда укусить зазевавшегося.
(...Я так однажды чуть не погорел с приятелем, в студенчестве, в одном из цехов Ижорского завода. Мирно пия рабочий терпкий квас и созерцая наступление раскаленного светопреставления, мы вяло, вполсловца, обменивались вербальной философией. Тепло было, юность, инерция. Хорошо один местный Христос к нам обратился с матерным воззванием, и мы успели юркнуть в потайной проход. Вот бы реальность бесилась и еще долго пускала пузыри, упрямо зачем-то продолжая обозначать след нашего в ней неприсутствия...).
Если же проще, то впечатление иногда складывается вместе удручающе отравляющее и воскресительно обнадеживающее - комическое и печальное одновременно.
Форма. Традиционные строгие размеры, в которые плотно упакованы вязкие жгуты ритмических предположений.
Суть. Некий люмпен-паук вещает из своей норы, опровергая святые устои и нравственные принципы, разработанные городским человечеством. Может ли паук выползти, и смертельно укусить - неизвестно. Широко применяется ненормативная лексика.
Временами паук мечтает, иногда о любви. Много у "паука" также всяких воспоминаний.
В аллегорическом приближении - вариант записок из подполья - черный квадрат - знак аварийного торможения - стоп-кран - приказ: прекратить движение и размышлять на распутье, куда же пойти - выбор, впрочем, нещедрый: везде, в общем-то, головы не сносить.
Словам тесно, мыслям просторно - но не всегда ясно, где слова ради мыслей, а где мысли выбивающиеся из слов - то есть надобно разбираться, трудиться.
Всяк ли способен, испытывать счастье, сопротивляясь армии пляшущих
человечков-монстров, средь коих часто попадаются и настоящие умодробительные гоблины - вопрос?
Времени поэт не выражает. Ответственности не несет. Ходит себе по небу, по небесам, одновременно крепко с небес упадая - ангелы с трудом его поддерживают, не выдерживают перегрузки. - Падать предпочитает в болото - чавкающие хлюпанья вязкой трясины, не раздаются только тогда, когда их отменяют гулко-хлесткие хлопки парашюта. - Это я скрыто цитирую, и открыто импровизирую.
Поэт обожает словечки биологические, сравнения из ботаники.
Норовит переуплотнить стих.
В одном из текстов почти подряд идут такие слова: туманным, заколдованным, тьмы, коряг, шатким, обманным, кутерьмы, опоенный до одури волглой глухой тишиной, не ищи, зачарованный.
В целом ощущение очень вязкой, и очень медленно, до непроворота мозгов, куда-то передвигающейся, быть может, кочующей (посредством лирической текучести, поверхностного семантического натяжения и звучного капельного притяжения) поэтической материи. В какие-то моменты возникает ощущение, что эта поэтическая материя тождественна попытке нарубить кровяную колбасу на толстые ломти.
То есть недостаток такой поэзии в некой разящей умышленности.
Недостаток, порою оборачивающийся достоинством некоторой живописной и даже сказочной искусственности. - Как если б Алладин, научно ссылаясь на всяческие косвенные постулаты из теории плотности сред, стал бы повсеместно пропагандировать, еретическую версию о том, что джинна из медной бутыли сподручней выковыривать погрузившись на дно океана, нежели уединившись в задней комнате багдадского трактира - в этом тоже есть какой-то красивый и таинственный смысл. Но, правда, не слишком ли он таинственен?
Следует отметить, что те стихи, которые написаны совместно с профессором Болдуманом, - а таковых есть, - те, будто тверды, не перетекают, сверкают даже хрустальными гранями, видимо, именно Болдуман понавставлял в них каких-то "скрепок" своего бредового, но очень смешного юмора. Болдуман - лингвистический юморист и фразеологический топ-менеджер их с Мякишевым поэтической гоп-стоп компании.
Подвывод. Хорошо бы поэту являться в те времена, когда поэзия востребована.
Вывод.
Всяк найдет себе в этой книжке шесток, чтоб с него, узнав способ как, улыбаться мировой гармонии.
И любители поэзии.
И любители изощренного изобретательного мата.
И любители анализировать механизм работы чужого продуктивного воображения.
Dromos
|
