И совсем не утонул Чапай в седом Урале.
Урал он переплыл, не напрасно его хорошим пловцом считали, а казаки погоню за ним устроили. Совсем было догнали Чапая.
Казаки проскакали рядом - не заметили его, думали, он вперед убежал. А Чапай тем временем вылез из берлоги и вбок, по спрятанной в кустарнике тропинке, пробежал.
Уж вечер спускался, когда он очутился на опушке. Солнце собиралось за край степи спускаться.
Оглядел Чапай и видит: вправо кибитка стоит, а по степи лошади пасутся. Пошел он туда.
Никто не отвечает. И кругом тишина стоит. Слышно было, как трава звенит и жаворонки в небе перекликаются.
Чапай опять спрашивает:
- Кто хозяин, выходи.
Зашуршало что-то в кибитке, и вот из неё выполз дряхлый старик киргиз.
Ему Чапай и рассказал, кто он такой.
- Я, - говорит, - Чапай, Василий Иванович, командир Чапаевской дивизии, против белых борюсь, за свободную жизнь для бедного народа.
- Слышал, слышал про тебя, - говорит старик. - Большой ты герой, вся земля знает.
Нагнулся вдруг старик, приложил ухо к земле и слушает.
Лицо его стало хмурым, беспокойным.
- Да-а, - говорит, - погоня за тобой несется, и близкая.
Старик быстро слазил в кибитку и принес оттуда ком сыра и кувшин кумыса.
- Пей, ешь скорей, а дальше видно будет, что делать.
А старик опять прилег ухом к земле и послушал.
- Теперь казаки совсем близко. Вот-вот выскочат... Лошади у них быстрые, как лани, а у нас ещё быстрее есть, как горные соколы.
Смотрит Чапай: от табуна жеребец скачет, да такой - описать его невозможно. Редко у какого царя такие кони были. Огненный весь, на груди звездочка белая, а глаза умные-умные, как у человека.
- Вот тебе конь, - сказал старик, - он тебя от всех бед будет уносить. А вот тебе серебряная сабля и ружье позолоченное - они будут твоими первыми друзьями.
- Садись на коня и лети мимо леса, вправо и влево. Пять ночей и пять дней будешь нестись ты на коне, и принесет он тебя к высокой горе...
И будет там твой стан, и никто тебя оттуда не возьмёт никогда. А в нужные минуты, когда бедный народ будут буржуи обижать, ты будешь выручать его из бед.
- Улетай, сокол ясный, казаки совсем рядом.
Только впрыгнул Чапай в дорогое седло да схватил за поводья: молнией понесся конь вдоль леса, облако пыли по земле только стелется.
В это время солнце за землю упало и наступила
- Где тут Чапай скрывается?
- Не знаю, - говорит, - не видел такого.
- Как не видел? - закричали казаки. - Куда он делся?
Всё кругом обыскали - и кибитку, и лес, - не нашли Чапая. Тогда офицер приказал подчинённым:
- И повесили старика на осине, а кибитку его сожгли.
А когда приехали к своему генералу, то доложили, что утонул Чапай в Урале.
И знают только уральские степи, какие геройские поступки совершал Чапай. Немало было случаев, когда он выручал из бед красноармейские отряды.
Вот-вот погибнет отряд: и сил у него мало, и патронов нет, того и гляди озверелые беляки перерубят добрых людей, - и вдруг откуда ни возьмись появился Чапай.
- За мной, ребята! - закричит он и прямо на беляков понесётся.
Пропадает у красноармейцев страх, разгорятся сердца, и в атаку за Чапаем бросятся. Да так рубятся, что от врага ни единой живой души не останется.
А потом, когда опомнятся, глядь, - а Чапая нет. И не верится им, был ли он тут на самом деле. Но многие уверяют, что видели Чапая.
ДОПОЛНЕНИЕ
Героическая смерть Василия Ивановича была близко принята к сердцу всеми трудящимися Советской страны. Враг был жестоко отомщен. Как переживала эту смерть семья героя-жена и дети, - рассказал нам сын героя Александр.
- В сентябре 1919 года, - говорит он, - как сейчас помню, вечером приехала мать. Безутешно плачет, но нам ничего не говорит. Затем она собрала нас всех к столу, и рыдая, проговорила:
"Вашего папу убили казаки!"
Все дети громко заплакали, только я не проронил слезы: в горле комок застрял, а не плачу.
В тот же вечер приходили боевые товарищи отца - нас утешать. Люди не переставали к нам ходить, а на людях как-то лучше переносишь горе. Дней этак через десять стали приходить к нам раненые красноармейцы из-под самого Лбищенска. Помню одного из них, который прожил у нас очень долго. Пришёл он, назвал себя, - оказывается, был лучшим боевым товарищем отца. Сидит на лавке, рука у него на бинте висит. Качает головой.
- Нет, - говорит, - этого не может быть!
- Чего не может быть? - спрашивает мать.
- Не может быть, чтобы Василий Иванович погиб: его пуля не брала.
- Думаешь, заговор от пули знал?
- Не заговор, не наговор, а так - грудь у него, должно быть, стальная...
Мать насторожилась да и мы затаили дыхание.
- Ты, может, слух какой о нем имеешь? - робко спросила мать.
Красноармеец помолчал, как будто что-то обдумывая, затем сделал рукой знак, чтобы мы подошли к столу.
- Есть слух, - сказал он, - говорил мне красноармеец один, что Василий Иванович Урал переплыл, а теперь у бедного киргиза в кибитке скрывается, ждет, когда казаков разгромят. Ведь иначе ему показываться нельзя.
Мы затаили дыхание, слушали, и как-то не верилось, что отец действительно жив.
- Непременно жив! - настаивал раненый. - Ведь киргиз-то, что спрятал его, - бедный, а бедняки всех наций кругом любят Василия Ивановича.
Красноармеец прожил у нас долго и каждый день принимался повторять свой рассказ. Мне теперь кажется, что он сам выдумал и сам своей вьщумке поверил.
Но отец не пришёл: холодные волны Урала поглотили его навсегда.
